Но сторонники сноса давят на другое. Булгаков якобы был «украинофобом» и в своих произведениях дискредитировал украинское национальное движение.

Но такая постановка уводит от настоящих причин, по которым Булгаков сегодня оказался в Украине под запретом.

Начнем с простого. Прямых оснований звать Булгакова украинофобом нет. Во всяком случае, не сохранилось свидетельств, что он унижал украинцев как народ — если не путать позицию автора с репликами его персонажей.

Существование отдельной украинской нации он тоже не отрицал. Здесь его позиция расходилась, например, со взглядами знаменитого авиаконструктора-киевлянина Игоря Сикорского. Именем Сикорского названы аэропорт в Киеве, улица в столице, где стоит посольство США, и один из крупнейших вузов страны — технический университет КПИ.

Сикорский, уже в эмиграции в США в 1930-е, говорил: «мой род чисто украинского происхождения, из села Киевской губернии, где мой прадед и прапрадед были священниками. Однако мы считаем себя по происхождению русскими, из определенной части России, рассматривая украинский народ как интегрированную часть России так же, как Техас или Луизиана являются интегрированной частью Соединенных Штатов».

Возьмем произведения Булгакова советского периода. Критики УНР в них действительно много. Но по градусу неприязни она едва ли превосходит фильм Александра Довженко «Щорс», снятый в 1939 году. Имя Довженко с украинских улиц убирать никто не собирается.

При этом решение «заканселить» Булгакова укладывается в логику процессов, которые в Украине идут давно.

Около двадцати лет назад, на первом Майдане, российская либеральная оппозиция надеялась — Украина станет «другой Россией». Близкой к РФ по языку, культуре и ментальности, но европейской и демократической. Предполагалось, что она станет примером и для самих россиян, подтолкнет их к протесту против Путина.

Майдан поддержал преимущественно русскоязычный Киев, а с ним бизнес и зарождавшийся средний класс — тоже в основном русскоязычный. Поэтому доктрина «другой России» казалась живой. Уважать русский язык и культуру, чтить Пушкина, но строить демократию и идти в Европу, в отличие от путинской России. В самой Украине заметного числа сторонников она не нашла.

В «оранжевом» лагере гуманитарную политику постепенно подмяла и сделала канонической позиция националистов. Их логика проста. Украинская идентичность уцелеет только при жесткой украинизации — языковой, медийной, культурной, исторической и религиозной. Иначе украинцев окончательно русифицирует мощное культурное и информационное давление России. Отсюда вывод. Все русское — угроза, память о совместном прошлом надо искоренять, а новую историю, новую культуру и, по сути, новую нацию строить через «перепрошивку базовых настроек» населения.

Поначалу такие идеи, во многом сформированные еще в диаспоре, широкой поддержки в тогдашней Украине не имели. Поэтому националисты сшили свою концепцию с куда более популярной евроинтеграцией. Формула вышла такая — путь в Европу есть путь прочь от Москвы. А путь прочь от Москвы — это отказ от русского языка, от памяти о совместной истории и дистанция не только от Путина, но и от Пушкина.

В те годы это, конечно, не формулировали так прямо и радикально, как сейчас. Слова подбирали мягче. Но суть была именно такой. Враждебной силой в этой логике считался не только Путин, но и российские либералы. Больше того — либералы могли казаться даже опаснее. Приди они к власти в России, продвигать тезис «путь в Европу есть путь прочь от Москвы и всего русского» стало бы куда труднее.

Ющенко концепцию принял и активно поддержал. Остальные лидеры «оранжевого» лагеря, многие сами преимущественно русскоязычные, возражать не стали — боялись обвинений в «зраде» и «работе на Москву».

Хотя кто в итоге действительно «сработал на Москву» — вопрос далеко не однозначный.

Именно эта концепция и расколола украинское общество. Усилила пророссийские настроения в русскоязычных регионах и запустила процессы, которые сыграли заметную роль в 2014 году. Этим воспользовался Кремль. Достаточно вспомнить, как отмена языкового закона Кивалова-Колесниченко помогла раскачать страну. Рада приняла ее почти сразу после победы Майдана, хотя первоочередным вопросом это явно не было. Но в логике националистов шаг считался крайне важным.

Можно возразить — Кремль и без того сделал бы свое, включая аннексию Крыма. Но отрицать, что отмена языкового закона ему это облегчила, трудно.

Подтверждение есть. После начала событий в Крыму и на Донбассе украинские власти по настоянию Запада притормозили отмену закона Кивалова-Колесниченко.

Едва ситуация стабилизировалась — к теме вернулись. Дальше пошла целая серия законов об украинизации, кульминацией которой стал закон о «тотальной украинизации», принятый Радой в 2019 году. Но общество курс по-прежнему встречало без энтузиазма и «перепрошиваться» не спешило. Это видно и по президентским выборам. Порошенко шел под лозунгом «Армія, мова, віра» и с большим отрывом проиграл Зеленскому, который говорил в духе «не важно кто на каком языке говорит». Для националистической среды это стало серьезным ударом. Хотя новый президент, вопреки ожиданиям многих избирателей, украинизацию вспять так и не развернул.

После начала полномасштабного вторжения сторонники радикальной украинизации, напротив, увидели шанс «окончательно решить вопрос». К старым аргументам добавился новый, главный — «русский язык есть язык врага». И хотя Украину защищают сотни тысяч русскоязычных бойцов, власти спорить с тезисом не стали, а украинизация резко ускорилась.

Но в последние месяцы, как мы уже писали, среди ее сторонников заметно усилилась тревога. Причина — переговоры о завершении войны, где, среди прочего, обсуждается возвращение прав русскому языку. Это требование России, которое, судя по ряду сигналов, поддерживают и США. В обнародованном Зеленским мирном плане из 20 пунктов есть пункт 13 — «Украина будет применять правила ЕС о религиозной терпимости и защите языков меньшинств».

Формулировка размытая. Но даже она встревожила Вятровича. Он написал, что так «Россия пытается восстановить свое влияние на тех землях, которые не смогла взять силой». В том же ключе уже разворачивается масштабная медийная кампания против возможного сворачивания украинизации.

На первый взгляд сторонникам украинизации бояться нечего. Если тезис о «языке врага» и вправду укоренился в обществе, то какие законы ни принимай, люди в быту массово к этому языку не вернутся.

Ответ один. Они понимают, что на деле это не так.

Постоянное давление с требованиями переходить на украинский, не слушать русскоязычные песни и отвечать в духе «чому не державною» вызвало отторжение у многих русскоязычных украинцев.

До войны большая часть этих людей на украинизацию почти не оглядывалась — повседневной жизни она мешала мало. Окончив учебу, гражданин Украины мог почти не говорить по-украински, но при этом работать, зарабатывать, вести бизнес и строить карьеру. Но когда требование перейти на украинский добралось до бытовой сферы, все изменилось. Игнорировать украинизацию стало нельзя.

Часть русскоязычных украинцев на украинский действительно перешла, восприняв это как «патриотический акт» — особенно те, чья работа связана с публичностью. Но для многих давление обернулось недопустимым вмешательством в личную жизнь. Тем более что оно прямо противоречит тем европейским ценностям, которые государство декларирует и за которые, по его словам, воюет с Россией. Эти настроения всплывают после каждого «языкового» скандала — вспомнить хотя бы одессита, который пел песни Цоя во Львове.

Сторонники украинизации эти процессы видят. И боятся, что с возвращением прав русскому языку он быстро отыграет позиции, а вся их концепция начнет сыпаться.

Но русский язык в Украине никуда не денется в любом случае. Исчезнуть он мог бы лишь при одном условии — страна отгородится от глобального интернета «файрволом» и вырубит все соцсети. Во всех остальных сценариях украинцы с детства, с первого смартфона, будут погружаться в русскоязычный контент, который создают больше 150 млн человек по всему миру и которого всегда будет в разы больше, чем украиноязычного.

Поэтому украинизация не приведет к тому, что украинцы станут меньше читать или смотреть на русском. Сходство языков и постоянный контакт с русскоязычной средой — и в жизни, и в интернете — сохранятся. Последствие будет другим. Украинцы станут меньше сами производить русскоязычный контент. А это даст преимущество россиянам — конкуренция на глобальном рынке ослабнет. Еще один довод в споре о том, кто на самом деле «работает на Москву».

Так или иначе, языковой вопрос в послевоенной Украине возникнет неизбежно — закрепят его в мирном соглашении или нет. И возникнет он независимо от России. Тем более что отождествлять «русскоязычный» и «пророссийский» неверно. Никому ведь не приходит в голову звать ирландцев, говорящих по-английски, «нацией британофилов».

Сохранится нынешняя доминирующая концепция — он, разумеется, попадет под запрет. «Белая гвардия» пропитана русскокультурной атмосферой Киева начала прошлого века. А в этой концепции от такой атмосферы не должно остаться и следа. Она враждебна, ее надо проклясть и забыть — будто ее никогда не было. Поэтому Довженко еще можно хотя бы частично встроить, а Булгакова — почти нет.

И не только его. Те же вопросы неизбежно встанут к русскоязычным писателям-одесситам. А со временем, возможно, и к Гоголю — хотя его пока почти не трогают.

Но возьми верх другая концепция государства — та, что вмещает всю Украину, все периоды ее истории и всех украинцев во всем их многообразии, на каком бы языке они ни говорили, — и Булгаков из «украинофобов» перейдет в знаменитые киевляне, которыми можно гордиться.

А что Булгаков критиковал Петлюру — так Петлюру критиковали многие. И Грушевский, и Винниченко. Да и знаменитый военачальник УНР Петр Болбочан вряд ли говорил о Петлюре теплые слова, когда его по приказу подконтрольного Петлюре военно-полевого суда вели на расстрел. Однако имя Болбочана за это не отняли у 3-й бригады Нацгвардии «Спартан», которая сейчас воюет на фронте.