Вечерние видеообращения президента давно стали фоном. Их чаще выключают, чем смотрят, и почти никто уже не ищет в них информацию — люди научились отличать разговор от трансляции. Обращение перестало быть способом сказать, что происходит. Оно стало способом сообщить, как к происходящему положено относиться: как воспринимать войну, как не замечать беспредел ТЦК, как не задавать вопросов про коррупцию. Это не диалог, это — инструктаж интонацией.
Канал, который перестает работать, не закрывают — его заменяют. И показательно, каким именно образом: на этот раз государство берется за инструменты, которые не выключишь, как вечернее обращение.
Кабинет министров разрешил использовать системы оповещения для ежедневной минуты молчания. Каждый день в 09:00 — по тем же сиренам, что год за годом означали «в укрытие». «Формируем новую культуру памяти», — объясняет премьер.
Здесь происходит тихая, но важная подмена. Сирена — это инфраструктура тревоги. Она существует, чтобы спасать жизнь: услышал — спрятался. Теперь тот же звук будет означать «замри и молчи». Экстренное и повседневное сращиваются в одно. Война перестает быть событием, у которого есть начало и, теоретически, конец, и становится воздухом — постоянным эмоциональным фоном, в который человек погружен с девяти утра. Это и есть та самая обращенность государства внутрь себя: вся энергия общества замыкается на войне, и любой вопрос про то, как это общество устроено, — кто принимает решения и не отвечает за них, куда уходят деньги, по какому праву одних ловят на улицах и отправляют на фронт, пока другие договариваются и остаются, — автоматически становится неуместным, почти кощунственным.
Но самое точное — в формуле про «новую культуру памяти». Память не формируют постановлением. Она вырастает снизу — из семей, из имен, из личного. Когда ее назначают сверху и расписывают по секундам, это уже не память, это регламент скорби. Государство берется решать, в какую именно секунду гражданину положено чувствовать и что именно. А то, что можно включить в 09:00 по сигналу, при необходимости можно и перенаправить.
Напрашивается Оруэлл. Телекран в каждой комнате, бесконечная война, партия, которая сообщает, что думать. Аналогия очевидная, и именно поэтому ее стоит уточнить, иначе она звучит дешево.
У Оруэлла война выдумана. Враг взаимозаменяем, жертвы фиктивны, скорбь — чистый инструмент. Легко сказать: у нас все иначе, у нас война настоящая, погибшие реальны, и молчать по ним в девять утра — не пропаганда, а долг. Это правда. И именно поэтому ситуация не легче, а тяжелее.
Оруэлл предупреждал не про конкретную выдуманную войну. Он показывал механизм: война нужна не чтобы победить врага, а чтобы держать общество в состоянии, где внутренние вопросы неуместны. Реальна угроза или нет — для механизма вторично. Настоящая война для него даже удобнее: ее не надо выдумывать, она сама поставляет погибших, по которым положено молчать.
В этом и переворот. Фальшивую скорбь можно разоблачить — подлинную нельзя. Поэтому ее так удобно ритуализировать сверху, разворачивать на сиренах, встраивать в расписание. Настоящая трагедия — не аргумент против оруэлловской оптики. Это худший ее сценарий. У Океании горе поддельное, и потому уязвимое. У нас — настоящее, и потому его невозможно оспорить, а значит, невозможно и сопротивляться тому, как им управляют.
Грань между памятью и управлением эмоцией здесь стирается до неразличимости. Общество, обращенное внутрь войны, перестает их отличать — и в этом главная опасность. Не в минуте молчания самой по себе, в ней нет ничего дурного. А в том, что человек постепенно теряет способность отделять собственное чувство от назначенного. Сначала государство приходит в дома через экран. Когда экран перестает работать — через сирену. И следующий рубеж, к которому все это ведет, уже не дом, а голова.
Помнить погибших — право и потребность живых. Но в ту секунду, когда тебе сообщают сверху, в 09:00, через громкоговоритель, что именно сейчас ты должен это делать, — память тихо перестает быть твоей. А человек, у которого память больше не своя, очень удобен. С ним уже не нужно разговаривать по вечерам.