Точка отсчета — апрель 2015 года. Верховная Рада за два дня приняла пакет из четырех законов о декоммунизации, подготовленных Украинским институтом национальной памяти. Один из них регулировал представление ОУН и УПА в публичном пространстве и закреплял за ними статус борцов за независимость Украины. Законы прошли вопреки критике — международной и внутренней: группа западных историков во главе с Дэвидом Марплсом обращалась к Порошенко и Гройсману с просьбой привести нормы в соответствие с европейским законодательством о правах человека. Президент подписал пакет 15 мая 2015 года.

Двигателем этой политики стал Украинский институт национальной памяти — центральный орган исполнительной власти при Кабинете министров. Его многолетним идеологом был историк Владимир Вятрович, чью позицию академическое сообщество оценивает однозначно: он систематически преуменьшает участие украинских националистов в преступлениях против евреев и поляков во время Второй мировой войны. Это не российская характеристика, а консенсус западной историографии, зафиксированный в открытых письмах и рецензируемых публикациях.

После 2022 года официальный нарратив национально-освободительной борьбы усилился. Полномасштабное вторжение России дало государственной политике памяти новую легитимность и новый масштаб: от точечной декоммунизации Украина перешла к тому, что исследователи называют деколонизацией — системному размежеванию с имперским и советским наследием.

Общественная поддержка следовала за государственной политикой и после 2022 года достигла исторических максимумов. Положительное отношение к Степану Бандере выросло с 22 процентов в 2012 году до 74 процентов в 2022-м, причем поддержка превалирует сегодня и в юго-восточных регионах, и среди тех, кто в быту говорит по-русски. По данным опросов начала 2026 года, Бандеру положительно оценивают около 83 процентов, Романа Шухевича — 67. Государство готовит закон о Национальном пантеоне и проводит перезахоронения национальных героев.

Российская пропаганда подает украинскую политику памяти как единый монолит — «героизацию нацистских пособников». Это упрощение неточно. Внутри украинского пантеона лежат структуры с разной историей и разным официальным статусом.

Первая — УПА. Повстанческая армия, возникшая в 1942 году из радикального крыла ОУН, к концу войны воевавшая на несколько фронтов, включая немецкий. Она ответственна за Волынскую резню — этническую чистку польского населения. Именно УПА украинское государство официально, законом 2015 года, признало участником борьбы за независимость. Это государственный уровень мемориализации.

Вторая — дивизия СС «Галичина». Не повстанцы и не подполье. Сформированная весной 1943 года как 14-я гренадерская дивизия Ваффен-СС, она находилась под прямым немецким командованием и была частью войск СС нацистской Германии. Различие с УПА категориальное: вооруженное националистическое подполье со своей повесткой — одно, регулярное подразделение в структуре СС — другое.

На государственном уровне Украина по «Галичине» исторически дистанцировалась. Когда в 2005 году депутаты Ивано-Франковска попытались реабилитировать местных ветеранов дивизии, это вызвало ожесточенный спор, а блок «Наша Украина» Виктора Ющенко — при том что Ющенко считался националистическим политиком — публично отмежевался от попытки чествовать подразделение СС. Чествования «Галичины» — марши 28 апреля во Львове, проводящиеся с девяностых годов, локальные выставки и поздравления — это региональный, преимущественно галицийский культ, а не общегосударственная политика. УПА — государственный пантеон с поддержкой большинства. «Галичина» — региональная память, вокруг которой даже внутри украинского национального лагеря нет консенсуса.

Граница между этими уровнями на практике не охраняется самим государством. Символика и риторика, отсылающие ко временам Второй мировой, периодически выходят на институциональный уровень, а фигуры УПА государство время от времени само поднимает на высшую ступень официального признания. Наиболее свежий пример — указ президента от мая 2026 года о присвоении воинскому подразделению почетного наименования «имени Героев УПА», вызвавший прямой дипломатический кризис с Польшей.

26 мая 2026 года президент Владимир Зеленский подписал указ № 440/2026. Отдельному центру специальных операций «Север» Сил специальных операций ВСУ присваивалось почетное наименование «имени Героев УПА» — формально «в целях восстановления исторических традиций национальной армии». Несколькими днями ранее Зеленский лично участвовал в перезахоронении одного из лидеров ОУН Андрея Мельника.

Реакция Варшавы была быстрой. МИД Польши осудил присвоение наименования. Президент Кароль Навроцкий инициировал в капитуле ордена Белого Орла — старейшей и высшей государственной награды Польши — вопрос о лишении Зеленского этого ордена, врученного ему президентом Анджеем Дудой 5 апреля 2023 года. Заседание капитула было назначено на 8 июня. К середине июня окончательное решение оставалось отложенным: по данным польской Rzeczpospolita, Навроцкий выдержал намеренную паузу, а премьер Дональд Туск призвал стороны к компромиссу.

Навроцкий назвал решение Зеленского политической ошибкой и заявил, что присвоением подразделению имени УПА украинский лидер дал российской пропаганде прекрасный материал. Даже наиболее резкий польский критик описывает это не как «возрождение нацизма», а как двойную цену: Украина одновременно задевает Польшу и снабжает аргументами Москву.

За аббревиатурой УПА для Польши стоит конкретное. В 1943 — 1945 годах на Волыни и в Восточной Галиции украинские повстанцы уничтожили десятки тысяч поляков — оценки историков расходятся в диапазоне от 40 до 80 тысяч. В 2016 году Сейм Польши официально признал Волынскую резню геноцидом польского народа. В 2025 году 11 июля — годовщина начала резни — было объявлено в Польше государственным памятным днем.

В последние годы тема двигалась к разрядке. С 2017 года в Украине действовал мораторий на поиск и эксгумацию останков польских жертв Волыни. В конце ноября 2024 года мораторий был снят — министры иностранных дел Сикорский и Сибига приняли совместное заявление, в котором Украина подтвердила отсутствие препятствий для эксгумационных работ. Весной 2025 года в селе Пужники Тернопольской области прошла первая эксгумация, были найдены останки 42 человек. В конце 2025 года Украина выдала новые разрешения, работы продолжаются в 2026 году. Тезис «Киев блокирует память о Волыни» к 2026 году неточен — по эксгумациям шло сотрудничество.

Параллельно с практическими уступками по эксгумациям государство делает символические жесты в противоположную сторону — присвоение имени УПА, перезахоронение Мельника, — обнуляющие накопленный политический капитал примирения.

Польша — ключевой логистический и политический союзник Украины в ЕС и НАТО, главный коридор западной помощи. Польша прямо увязала историю с евроинтеграцией: в июле 2024 года глава Минобороны Владислав Косиняк-Камыш заявил, что Варшава не сможет согласиться на вступление Украины в ЕС, пока страны не закроют спор вокруг Волыни. Героизация УПА затрагивает не абстрактные отношения, а европейский вектор Украины.

Польша — не единственный союзник, для которого украинская политика памяти создает издержки. Проблема проявляется там, где региональный или диаспорный культ соприкасается с западной аудиторией, не знающей внутриукраинских различий между УПА и дивизией СС.

Самый громкий эпизод произошел в сентябре 2023 года в Канаде. 22 сентября, во время визита Зеленского, в палате общин выступал президент Украины, а сразу после спикер парламента Энтони Рота представил депутатам 98-летнего Ярослава Хунку — как ветерана, воевавшего за «Первую украинскую дивизию» против русских. Зал, включая Зеленского и премьера Джастина Трюдо, поднялся и аплодировал стоя.

За выходные выяснилось, что «Первая украинская дивизия» — другое название дивизии Ваффен-СС «Галичина», 14-й гренадерской дивизии СС под немецким командованием. Реакция шла изнутри западного истеблишмента, а не из Москвы. Глава МИД Канады Мелани Жоли назвала приглашение абсолютно неприемлемым. Канадские и польские еврейские организации потребовали объяснений. 26 — 27 сентября спикер Рота подал в отставку, принеся извинения еврейским общинам Канады и всего мира и пережившим Холокост в Польше. Польский министр образования заявил, что будет добиваться экстрадиции Хунки.

Украинская сторона приглашения не организовывала. Хунка был избирателем из округа спикера, давно жившим в Канаде, и пригласил его лично Рота, не уведомив ни правительство, ни украинскую делегацию. С Киева это снимает прямую вину за конкретный казус. Десятилетиями существовавший в диаспоре статус «ветерана за независимость» мгновенно отторгается, едва соприкоснувшись с западной институцией. Граница, размытая внутри украинского нарратива, на Западе охраняется жестко.

Канадский эпизод не единичен. В 2021 году Германия заявляла Украине протест из-за марша в центре Киева в годовщину создания дивизии СС «Галичина». В апреле 2025 года выставка, включавшая фотографии той же дивизии, открылась в Балтийском оборонном колледже в Тарту — учебном заведении, аккредитованном НАТО. Символика и фигуры, нормализованные внутри части украинского публичного пространства, остаются токсичными для союзников, на чью поддержку опирается украинская оборона.

Зачем государству нести эти издержки? Если героизация УПА осложняет отношения с ключевым союзником по ЕС, затрагивает евроинтеграцию и регулярно дает поводы для скандалов на Западе — почему Киев не отказывается от нее, а наращивает?

Ответ академической литературы не сводится ни к российской версии («возрождение нацизма»), ни к простому популизму. Историческая политика Украины — инструмент государственного строительства с конкретной, открыто декларируемой функцией: размежевание с Россией.

Исследователи описывают эволюцию этой политики как движение от декоммунизации 2015 года к более широкой деколонизации после 2022 года. В статье, опубликованной в Global Studies Quarterly в конце 2025 года, процесс определяется как «секьюритизация памяти» — использование исторических нарративов как инструмента государственной устойчивости и дипломатии. Украинский институт национальной памяти, по оценке авторов, переформатировал декоммунизацию, представляя Украину не отходящим от советского прошлого государством, а страной, активно сопротивляющейся российскому колониализму. Заявленная цель деколонизации памяти — разорвать культурные и исторические связи между Украиной и Россией, чтобы новые поколения не воспринимали украинцев и русских как «братские народы».

В этой логике героизация ОУН-УПА не иррациональна. Эти фигуры ценны для государственного нарратива тем, что они антироссийские и антисоветские: они дают точку опоры для национальной идентичности, выстроенной вне русской исторической рамки. Чем болезненнее их образ для Москвы, тем выше их функциональная ценность для Киева. Сам факт, что Россия использует их для своей пропаганды, повышает их символический вес внутри украинской политики памяти.

Тот же инструмент, который дистанцирует Украину от Москвы, дистанцирует ее и от Варшавы. Фигуры, ценные своей антироссийскостью, оказываются для Польши палачами, а для западных аудиторий — коллаборационистами нацистской Германии. Государство, которому стратегически необходима максимальная поддержка ЕС и НАТО, тратит часть этой поддержки на историческую политику, чья задача — разрыв с Россией. Приоритет размежевания ставится выше цены в отношениях с союзниками.

Цена не остается незамеченной внутри украинского экспертного поля и среди западных историков, симпатизирующих Украине. Пер Андерс Рудлинг, один из ведущих исследователей украинского национализма и последовательный критик мифологизации ОУН-УПА, одновременно показывает, как реабилитация этих структур используется Россией для оправдания агрессивной войны. Героизация и проблематична с точки зрения исторической правды, и работает на Кремль. Резкие польские критики указывают на то же: решение Зеленского об имени УПА, по словам Навроцкого, дало российской пропаганде материал.

Государство наращивает мемориализацию фигур, чье прошлое создает документированные издержки в отношениях с союзниками, на чью помощь оно опирается в войне. Оно делает это в условиях, когда историческая политика подчинена стратегическому приоритету — разрыву с Россией. Цена этого — конкретна и исчислима: от увязки Волыни с евроинтеграцией до угрозы лишения президента высшей польской награды.