«70–80% дел по госизмене и терроризму — провокации»

Главный тезис материала — репрессии в России и Украине не два разных явления, а две части одного. Буртин рассказывает, что весной 2025 года предлагал сравнительный материал на эту тему тридцати важнейшим западным изданиям — в Германии, Франции, Италии, Швейцарии, Великобритании и США. Все отказались. Кульминацией стал часовой спор автора с другом-корреспондентом «Шпигеля», в конце которого тот сказал: «Мы не можем сравнивать Россию с Украиной». Буртин называет это политической цензурой и пишет, что западная пресса предпочитает рассматривать преследование «коллаборантов» в Украине как досадное недоразумение, а репрессии в России — как естественное следствие тоталитарного режима. Между тем, утверждает он, в обеих странах работают спецслужбы с общим советским ДНК.

Захватывая украинские города, российские военные сразу проводили зачистки и без разбора задерживали всех, кто имел отношение к украинским силовым структурам, был мэром, активистом или просто не понравился ФСБ. Буртин описывает типичную схему: человека похищают люди без опознавательных знаков, и месяцами родственники не знают, жив ли он. Военные и прокуратура говорят, что задержанные «противодействовали СВО», — хотя такой статьи в российском законодательстве нет.

Журналист приводит историю Натальи Кулаковской из Бучи. 18 марта 2022 года в их двор въехала российская военная техника. Мужа Натальи — двадцать лет проработавшего механиком — заподозрили в связях с теробороной из-за зеленых спальников в подвале и черных от дизельного топлива рук. Его поставили на колени и сказали Наталье «прощайтесь». Через несколько месяцев женщина выяснила, что муж жив и содержится где-то в брянском СИЗО. Похожих историй у Буртина десятки. Гражданина Беларуси Геннадия Щербаня, оставшегося в оккупированном Гостомеле ухаживать за раненой соседкой, забрали из-за того, что российский военный увидел, как тот переписывается с женой, — в телефоне было невинное стихотворение. Щербань уже два года сидит в колонии в Мордовии без какого-либо обвинения. Адвокатов к нему не пускают, посольство Беларуси им не занимается.

Самое страшное дело, по версии Буртина, — история Леонида Попова из Мелитополя, парня с шизофренией, которого военные похищали трижды. После пыток током и трехмесячного содержания в нелегальной тюрьме в здании автоинспекции его отдали отцу, а как только тот привез сына домой, забрали снова. Сейчас он в донецком СИЗО по обвинению в шпионаже. «Мемориал», на чьи данные ссылается журналист, насчитал в российских тюрьмах 573 гражданских украинца. Координационный штаб по пленным сообщает о 2 117 верифицированных случаях. Разница между списками — около полутора тысяч человек, удерживаемых в России без видимости законного основания.

В Украине гражданских узников войны называют «колобками». Буртин пишет, что настоящих коллаборантов среди них меньшинство — большинство уехало с российской армией. Те же, кто остался, обычно не считали себя предателями. По данным верховного комиссара ООН по правам человека, на которые опирается автор, 73% осужденных коллаборантов — это просто люди, продолжавшие работать при оккупации. Журналист приводит десятки случаев. Сотрудница собеса из Лимана Людмила Сорока — пять лет за выдачу российских пенсий. Учительница, начальница соцзащиты, главный инженер железной дороги, диспетчер херсонского предприятия — сроки от пяти до тринадцати лет. Виктор Кириллов и Виктор Козодой получили по двенадцать лет за то, что работали водителями в полиции Херсона. Олег Калайда — четырнадцать лет, Ярослав Забашта — двенадцать, оба за работу участковыми в Изюме. Никто из них не обвинялся в карательных действиях — только в самом факте службы.

Особенно показательно описанное Буртиным дело лиманских «уличных» — Валентины Ткач и Татьяны Потапенко, волонтерок-координаторов улиц до большой войны. По версии прокуратуры, они «обеспечили жизнедеятельность оккупационной власти, помогая людям»: распределяли гуманитарку среди стариков с окраин, спрашивали, где брать гробы, что делать с неразорвавшимися боеприпасами. Получили по пять лет.

Журналист подчеркивает: украинская статья о коллаборационизме требует наказания только за добровольное сотрудничество, но мотивы и обстоятельства суды не учитывают. Оправдательных приговоров — 0,05%. Это почти зеркально отражает российскую судебную практику.

Российских политзаключенных Буртин называет «идейными» — это люди, для которых нападение на Украину стало личной трагедией. По данным «Мемориала», узниками войны стали не менее 1 450 россиян. Журналист приводит ряд историй. Студент из Волгограда Андрей Глухов с ДЦП — двенадцать лет строгого режима за два перевода по полторы тысячи рублей в Украину. Антрополог Александр Нестеренко — три года за две песни группы «Воплі Відоплясова» в плейлисте во «ВКонтакте». Инвалид-колясочник Александр Кричевский из Ижевска — пять с половиной лет за комментарий в интернете. Когда его арестовали, его мать отправили в дом престарелых, и она умерла через месяц. Парикмахершу Анну Александрову посадили на пять лет за перепост видео из Z-канала, где российские военные отрезают голову украинскому пленному. Донос написала соседка по даче, конфликтовавшая с ней за участок земли.

Отдельный раздел Буртин посвящает провокациям российских спецслужб. По данным «Мемориала», около 33 уголовных дел построены на типичной схеме. Адвокат Евгений Смирнов, специализирующийся на таких делах, говорит, что 70 — 80% дел по госизмене и терроризму он считает провокациями. Канонический пример — дело 18-летней Валерии Зотовой из Ярославля. С девушкой завязали переписку через WhatsApp с украинского номера, представляясь «Андреем, сотрудником СБУ». Параллельно к ней «прибилась» новая подружка «Карина» — оперативно-разыскное мероприятие под контролем ФСБ. Когда «Андрей» предложил Зотовой поджечь сельскую администрацию за две тысячи долларов, «Карина» поддержала идею, нашла машину, сопровождала ее до самого момента задержания. Зотова получила шесть лет. Главный трюк ФСБ, пишет Буртин, — убедить человека прислать фото или координаты какого-нибудь объекта. Сама пересылка трактуется как государственная измена. Часто фотографии этих объектов есть в открытом доступе, но суды не интересуются, в чем их «гипотетическая ценность».

Зеркальные провокации СБУ занимают у Буртина не меньшее место. Жертвами становятся аполитичные люди, часто алкаши, безработные или ранее судимые. Почтальонше Анне Букиной из Краматорска написал «некий Максим с российским номером», немного пофлиртовал, спросил, где в городе военные. Букина назвала одно место и испугалась дальше отвечать. Получила пять лет. Журналист отдельно рассматривает несколько дел против ментальных инвалидов. Сапожник Николай Г. из Лисичанска по наивности фотографировал военную технику для некоего «Лехи» из «Одноклассников» — получил пятнадцать лет. Надежда Б. из Запорожской области сидит пятнадцать лет за то, что сама стала переписываться с «представителем ФСБ», чтобы его разоблачить, и выдумывала небылицы про местных партизан.

Самое поразительное дело, описанное Буртиным, — история учительницы математики Галины Кришталь из Киева. Журналист подробно реконструирует запутанный сюжет: репетитор Кришталь, ее бывший ученик Александр Вихляев, переезд с собаками-спаниелями в село Тлумач Ивано-Франковской области, удар по местному военному аэродрому 24 февраля. Деревенские старосты приняли женщину за диверсантку. Параллельно задержали тревел-блогера Дмитрия Кузнецова, ехавшего на велосипеде с коптером. Их обоих, плюс ученика Вихляева, осудили по делу о «российской агентурной сети» — все получили по тринадцать лет с конфискацией. На суде Кришталь, к этому времени совершенно седая, признала вину. Буртин показывает, что доказательная база сводится к видеопризнаниям, от которых обвиняемые отказались, и «непонятному (нелогичному) выбору места жительства» — переезду репетитора в «глубинку».

Отдельную главу Буртин посвящает «офисным» — украинским колл-центрам, которые после начала войны получили зеленый свет на массовое мошенничество против россиян. По его данным, в 2025 году мошенники украли у россиян больше 300 миллиардов рублей. Каждый день в Россию поступает шесть-восемь миллионов мошеннических звонков. Часто старики не просто отдают мошенникам сбережения — их склоняют к мелким диверсиям. Журналист приводит характерные сцены: пенсионерка с криком «Слава ВСУ!» поджигает отделение Сбербанка, 65-летняя москвичка выкрикивает «Азов — сила!», бросая бутылку в машину чиновника Минобороны. Большинство жертв убеждены, что выполняют инструкции полиции или ФСБ. 76-летний Валерий Ершов из Всеволожска по указке мошенников продал квартиру, потом устроил поджог военкомата. Когда выяснилось, что произошло, повесился у себя в подъезде. Буртин подчеркивает: за поджоги военкоматов жертвам мошенников чаще всего предъявляют обвинение в теракте — от десяти лет тюрьмы.

Еще одна большая категория узников войны — подростки, которых вербуют в даркнете на быстрый заработок. Российских школьников нанимают за копейки поджигать релейные шкафы, военные самолеты, вертолеты, иногда обещая миллионы. В сентябре 2024 года 13-летний Тимур и 14-летний Александр в Омске пробрались на стоянку через дырку в заборе и подожгли Ми-8 от сигареты — произошел взрыв, обоим обожгло руки и лица. Один из «спортиков», 18-летний Ярослав Кулигин, поджег электричку и релейный шкаф под Лобней, в СИЗО он дважды пытался покончить с собой. Журналист пишет, что Росфинмониторинг в 2024 году добавил в реестр «террористов и экстремистов» 93 несовершеннолетних, минимум троим было по четырнадцать лет. В Украине ситуация зеркальная. С весны 2024-го по лето 2025-го там арестовали 175 несовершеннолетних, младшему 12 лет. Российские агенты используют видеоигры для вербовки и иногда дистанционно подрывают своих исполнителей. Буртин описывает несколько таких случаев в Николаеве, Ровно, Ивано-Франковске и Беляевке — везде гражданские, выполняющие телефонные инструкции, погибают вместе с целью.

В разделе о тюрьмах Буртин подробно описывает «подвалы» — нелегальные тюрьмы, где сидящих пытают, пока не выбьют признание. Эта практика, отмечает журналист, отработана ФСБ во время чеченских войн. Он приводит свидетельства фигурантов дела «херсонской девятки» — украинцев, которых обвинили в подготовке терактов против пророссийских чиновников и приговорили к срокам от четырнадцати до двадцати лет. Один из обвиняемых, волонтер Юрий Каев, рассказывал, как его пытали электрошоком, делали «обезьянку» (подвешивали на палке между стульями), как держали 11-летнего мальчика в камере вместе со взрослыми. По его словам, в подвале они слышали, как пьяные военные кричали «Слава Украине», требуя ответа «в составе Российской Федерации».

Буртин приводит и свидетельства из российской стороны. Активистка Людмила Гусейнова, прошедшая плен в ДНР, рассказывала, что женщин в камере били ногами, кидались на них с заточкой, в ее камере была установка «уработать» политических. По данным «Центра гражданских свобод», в 29 российских колониях и СИЗО систематически пытают украинцев. Самый высокий уровень — в ИК-10 в Мордовии и в таганрогском СИЗО-2, где была замучена украинская журналистка Виктория Рощина.

В мае 2025 года Россия и Украина впервые провели обмен гражданскими — 70 на 120. По данным Буртина, реально это была не передача похищенных, а отправка россиян, вывезенных в Сумы из оккупированной части Курской области, и украинских уголовников, у которых закончились сроки на оккупированных территориях. Несколько десятков «коллаборантов», подававших заявку через сайт «Хочу к своим», действительно уехали в Россию — но перед этим их заставили отказаться от украинского гражданства.

Журналист напоминает, что в российском меморандуме на стамбульских переговорах появился пункт о взаимном освобождении политзаключенных — то есть Россия впервые признала, что они у нее есть. Однако даже среди правозащитников этот пункт не вызвал интереса. Из публичных фигур за взаимное освобождение узников высказался Дмитрий Муратов и группа нобелевских лауреатов, в том числе Светлана Алексиевич. В так называемом мирном плане Трампа, констатирует Буртин, упоминается возвращение «гражданских, включая детей и политзаключенных», но формулировка туманная, и неясно, означает ли она взаимное помилование.

Главный вывод материала: подавляющее большинство сидящих по «военным» статьям в обеих странах не совершили ничего страшного. Они либо высказали неугодное мнение, либо повелись на провокации. Государства сажают их не для наказания преступников, а чтобы остальные боялись. Буртин называет такую практику инструментом дрессировки населения и обоюдной эскалации войны. Взаимная амнистия, по его мнению, могла бы стать огромным шагом к настоящей деэскалации.