Мадонна, Булгаков и «Лебединое озеро»

Решение Киеврады о сносе памятника Михаилу Булгакову в Киеве вызвало острую общественную полемику. Часть критиков восприняла его как отказ от одного из самых известных киевских писателей, тесно связанного с городом, и как символическую уступку России. В этой логике звучит аргумент, что подобных фигур не стоит безоговорочно «дарить» Москве. Других возмутило иное — в условиях войны, регулярных обстрелов и тяжелого кризиса в энергетике городские власти, по их мнению, расходуют внимание и ресурсы на демонтаж памятников, а не на более насущные задачи.

Сторонники и инициаторы сноса, в свою очередь, настаивали на том, что Булгаков якобы был украинофобом и в своих произведениях дискредитировал украинское национальное движение. Однако сама эта дискуссия во многом уводит в сторону от причин, по которым имя Булгакова оказалось в Украине в списке нежелательных.

Показательно, что похожая логика используется и за пределами страны. Оуэн Мэтьюз рассказывает как стремление «отменить» русскую культуру в Украине исходит из предположения, будто классическая музыка, литература и сам русский язык принадлежат Кремлю. По его словам, после вторжения РФ «все формы русской культуры — включая музыку и литературу — были исключены из репертуаров украинских театров и концертных залов и вычищены из учебных программ и книжных полок школ и университетов». Он также напоминает о случаях, когда двух солистов Национальной оперы Украины грозились уволить за гастроли с «Лебединым озером» Чайковского.

Мэтьюз называет такой подход зеркальным отражением путинской логики. По его мнению, представление о том, что культура и язык могут быть «национализированы» и объявлены собственностью режима, одинаково варварско в любом исполнении. «Ни «Щедрик», ни «Лебединое озеро» не принадлежат какой-то нации и тем более какому-либо лидеру — они принадлежат всем цивилизованным людям мира», — пишет он.

Особо он критикует тезис о том, что русскоязычные не являются полноценными украинцами, называя его «глубоко путинским взглядом на мир». Такая логика, подчеркивает Мэтьюз, фактически исключает сотни тысяч русскоязычных людей, которые сражались и погибли за свободу Украины в условиях российской агрессии, и опасно раскалывает общество.

Прежде всего, утверждение об украинофобии Булгакова не подтверждается источниками. Не сохранилось свидетельств того, что он унижал украинцев как народ — важно не смешивать позицию автора с репликами и взглядами персонажей его произведений. Он также не отрицал существование отдельной украинской нации. В этом смысле показателен контраст с фигурой Игоря Сикорского — уроженца Киева, в честь которого названы аэропорт, улица и один из крупнейших технических университетов страны. Уже находясь в эмиграции в США в 1930-е годы, Сикорский говорил: «мой род чисто украинского происхождения, из села Киевской губернии, где мой прадед и прапрадед были священниками. Однако мы считаем себя по происхождению русскими, из определенной части России, рассматривая украинский народ как интегрированную часть России так же, как Техас или Луизиана являются интегрированной частью Соединенных Штатов». Тем не менее память о Сикорском в Киеве не подвергается пересмотру.

Если же говорить о произведениях Булгакова, написанных и опубликованных в советский период, то при наличии в них критики УНР ее уровень явно уступает по жесткости образам, представленным, например, в фильме Александра Довженко «Щорс» 1939 года. При этом имя Довженко не становится предметом кампаний по вычеркиванию из публичного пространства.

В то же время решение кенселить Булгакова вписывается в более широкую и длительную логику гуманитарных процессов в Украине. Еще около двадцати лет назад, во времена первого «майдана», среди российской либеральной оппозиции были распространены ожидания, что Украина станет своего рода «другой Россией» — страной, близкой к РФ по языку, культуре и менталитету, но при этом европейской и демократической. Предполагалось, что такой пример сможет повлиять и на российское общество, подталкивая его к протесту против Путина.

Для этих надежд существовали основания. «Майдан» во многом опирался на тогда еще преимущественно русскоязычный Киев, на бизнес и формирующийся средний класс, также в значительной степени русскоязычный. Доктрина «другой России», сводившаяся к формуле «уважаем русский язык и культуру, чтим Пушкина, но строим демократию и идем в Европу», казалась реализуемой. Однако в украинском обществе она не получила устойчивой поддержки.

Внутри «оранжевого» лагеря в вопросах гуманитарной политики постепенно утвердилась и стала доминирующей позиция националистов. Ее суть заключалась в том, что украинская идентичность может сохраниться только при условии жесткой украинизации — языковой, культурной, медийной, исторической и религиозной. Альтернативой, как считалось, является неизбежная русификация под давлением мощного культурно-информационного влияния России. Отсюда вытекал радикальный вывод — все русское воспринимается как угроза, память о совместном прошлом подлежит демонтажу, а на ее месте должна быть выстроена новая история, новая культура и фактически новая украинская нация, сформированная через глубокую «перепрошивку» общества.

Идеи такого рода, изначально оформленные в украинской диаспоре, долгое время не имели широкой поддержки внутри страны. Поэтому националисты пошли на стратегический компромисс, соединив свою концепцию с популярной темой евроинтеграции. Так появился тезис, согласно которому путь в Европу неизбежно означает путь прочь от Москвы, а путь прочь от Москвы — отказ не только от Путина, но и от русского языка, от памяти о совместной истории и от культурного канона, включающего Пушкина и других символов.

Разумеется, публично эта концепция тогда формулировалась куда мягче и аккуратнее, чем сегодня. Использовались более нейтральные и толерантные выражения, но по сути речь шла именно о том же самом. В рамках этой логики враждебной силой считался не только Путин, но и российские либералы. Более того, именно они воспринимались как особенно опасные, поскольку в случае их прихода к власти продвигать тезис о том, что путь в Европу обязательно означает разрыв с Москвой и со всем русским, стало бы значительно сложнее.

Виктор Ющенко эту концепцию принял и активно ее поддержал. Остальные лидеры оранжевого лагеря, многие из которых сами были русскоязычными, предпочли не вступать в спор, опасаясь обвинений в «зраде» и «работе на Москву». При этом вопрос о том, кто в итоге действительно сыграл на руку Кремлю, остается открытым.

Фактически именно эта линия стала одним из факторов раскола украинского общества. Она усилила пророссийские настроения в русскоязычных регионах и запустила процессы, которые сыграли заметную роль в событиях 2014 года, чем Кремль и воспользовался. Достаточно вспомнить, как отмена языкового закона Кивалова—Колесниченко, проведенная Радой сразу после победы «майдана», помогла дестабилизировать ситуацию. С точки зрения элементарной логики это тогда был далеко не первоочередной вопрос, но в рамках националистической концепции он считался принципиальным.

Можно утверждать, что Кремль в любом случае реализовал бы аннексию Крыма и другие шаги, однако отрицать, что отмена языкового закона облегчила ему выполнение этих задач, трудно. Это подтверждается и тем, что после начала событий в Крыму и на Донбассе украинские власти по настоянию Запада приостановили решение об отмене закона Кивалова—Колесниченко.

Как только ситуация несколько стабилизировалась, к языковой теме вернулись почти сразу. Затем была принята серия украинизаторских законов, кульминацией которых стал закон 2019 года о фактически тотальной украинизации. При этом общество продолжало воспринимать этот курс без особого энтузиазма и не спешило «перепрошиваться». Это отчетливо проявилось на президентских выборах, где Порошенко, шедший под лозунгом «Армия, язык, вера», потерпел сокрушительное поражение от Зеленского, делавшего акцент на том, что не важно, кто на каком языке говорит. Для националистов это стало тяжелым ударом, хотя затем новый президент, вопреки ожиданиям многих избирателей, курс на украинизацию вспять так и не повернул.

После начала полномасштабного вторжения РФ сторонники радикальной украинизации вновь почувствовали подъем и увидели в происходящем уникальную возможность окончательно закрыть вопрос. К прежним аргументам добавился новый, ключевой тезис — «русский язык — язык врага». Несмотря на то что Украину защищают сотни тысяч русскоязычных военных, власти не стали вступать в полемику с этим утверждением, и темпы украинизации резко ускорились.

Однако в последние месяцы, как уже отмечалось, среди сторонников этого курса нарастает тревога. Причина — переговоры о завершении войны, в рамках которых обсуждается и вопрос возвращения прав русскому языку. Это требование РФ, которое, судя по ряду сигналов, поддерживают и США. В обнародованном Зеленским мирном плане из 20 пунктов есть пункт 13, где говорится, что «Украина будет применять правила ЕС о религиозной терпимости и защите языков меньшинств».

Формулировка выглядит размытой, но даже она вызвала резкую реакцию Вятровича, заявившего, что таким образом «Россия пытается восстановить свое влияние на тех землях, которые не смогла взять силой». В этом же ключе уже разворачивается масштабная медиа-кампания против сворачивания украинизации.

Хотя, казалось бы, причин для тревоги быть не должно. Если тезис о «языке врага», как утверждают его сторонники, действительно глубоко укоренился в обществе, то никакие изменения в законах не приведут к возвращению массового использования русского языка.

Но именно этого они и опасаются — потому что понимают, что в реальности все обстоит иначе.

Показателен и недавний эпизод с Мадонной, которая выложила в соцсетях фотографию в шапке-ушанке с советской кокардой и почти сразу столкнулась с волной агрессивных комментариев. Украинские активисты и боты требовали извинений, объяснений и фактически пытались диктовать мировой поп-звезде, что ей позволено носить, а что — нет. Этот импульс хорошо знаком: та же логика давно применяется к оперным певцам, музыкантам и артистам, которые годами не живут в России, не поддерживают Кремль и работают в международных театрах, но чьи аккаунты и страницы самих театров регулярно атакуются унизительными и обвинительными комментариями. В основе этого подхода лежит представление о том, что культурные символы, биографии и даже визуальные жесты подлежат политическому контролю, а право на интерпретацию принадлежит узкому кругу самоназначенных цензоров. В результате украинская гуманитарная позиция начинает выглядеть не как защита от агрессии, а как попытка экспортировать собственную внутреннюю культурную войну во внешний мир.

С началом войны, парадоксальным образом, запустились и противоположные процессы. Постоянное давление с требованиями переходить на украинский язык, не слушать русскоязычную музыку и реплики в духе «чому не державною» вызвали у многих русскоязычных украинцев не принятие, а отторжение. До войны большинство из них относилось к украинизации спокойно, поскольку в повседневной жизни она почти не ощущалась. После окончания учебы гражданин Украины мог практически не использовать украинский язык, при этом работать, зарабатывать, вести бизнес. Когда же появились требования переходить на украинский язык именно в быту, ситуация изменилась — игнорировать украинизацию стало невозможно.

Да, часть русскоязычных жителей страны действительно перешла на украинский язык, воспринимая это как «патриотический акт», особенно в сферах, связанных с публичной деятельностью. Но для многих давление стало выглядеть как недопустимое вмешательство в личную жизнь, которое к тому же вступает в прямое противоречие с теми европейскими ценностями, за которые государство, по официальной риторике, ведет войну с Россией. Эти настроения никуда не исчезли и продолжают регулярно проявляться.

Сторонники украинизации это видят и опасаются, что в случае возвращения прав русскому языку он достаточно быстро восстановит свои позиции, а вся выстроенная концепция начнет рушиться.

При этом в реальности русский язык в Украине никуда не денется. Он может исчезнуть лишь в одном случае — если страна полностью отгородится от глобального интернета и отключит все социальные сети. Во всех остальных сценариях украинцы с детства, с момента появления в руках первого смартфона, будут погружаться в русскоязычный контент, который создают более 150 миллионов человек по всему миру и которого объективно всегда будет в разы больше, чем украиноязычного.

Поэтому украинизация не приведет к тому, что украинцы станут меньше читать и потреблять контент на русском языке — близость языков и постоянный контакт с русскоязычной средой, как в реальной жизни, так и онлайн, делают это неизбежным. Она приведет лишь к сокращению производства русскоязычного контента внутри Украины, что автоматически даст преимущество россиянам из-за ослабления конкуренции на глобальном рынке. Это снова возвращает к вопросу о том, кто в действительности «работает на Москву».

Так или иначе, языковой вопрос в послевоенной Украине неизбежно встанет — независимо от того, будет ли он зафиксирован в условиях мирного соглашения. И это произойдет вне зависимости от позиции России. Тем более что отождествлять понятия «русскоязычный» и «пророссийский» очевидно неверно. Точно так же никому не приходит в голову называть преимущественно англоязычных ирландцев «нацией британофилов».

Возвращаясь к Булгакову.

Если в Украине сохранится нынешняя доминирующая концепция, он, разумеется, подлежит запрету. «Белая гвардия» пронизана русскокультурным вайбом Киева начала XX века. А от этого вайба, в рамках данной логики, не должно остаться и следа — он объявляется враждебным и подлежащим полному вытеснению, как будто его никогда не существовало. Поэтому если Довженко еще можно с оговорками встроить в эту схему, пусть даже фрагментарно, то с Булгаковым это невозможно.

И речь идет не только о нем. Под тот же вопрос попадают русскоязычные писатели Одессы. Со временем вопросы могут возникнуть и к Гоголю — пока его стараются не трогать, но это вполне может оказаться делом времени.

Если же возобладает иная концепция государства, способная вместить всю Украину со всеми периодами ее истории и всем многообразием ее граждан — вне зависимости от языка, на котором они говорят, — тогда и Булгаков перестанет быть «украинофобом» и вернется в круг знаменитых киевлян, которыми принято гордиться.

А то, что Булгаков критиковал Петлюру, само по себе мало что меняет. Его критиковали многие — и Грушевский, и Винниченко. Вряд ли теплые слова находил и один из ключевых военачальников УНР Петр Болбочан, когда по приказу подконтрольного Петлюре военно-полевого суда его вели на расстрел. Однако это не мешает тому, что имя Болбочана носит 3-я бригада Нацгвардии «Спартан», которая сегодня воюет на фронте.