Как Линдси Грэм спас Владимира Путина

По мере того как война с Ираном затягивается, а цены на нефть растут, в повестке многих медиа, а также социальных сетях, закрепился тезис «Трамп спас Путина». Его суть сводится к тому, что российский бюджет испытывал давление, однако после начала боевых действий и скачка цен на нефть получил существенную поддержку. Эта интерпретация регулярно появляется и в западных медиа.

Значительно реже обсуждается, кто именно в американском руководстве способствовал тому, что Трамп оказался втянут в конфликт, тем самым косвенно сыграв на руку Москве. Между тем речь идет о неоконсерваторах — влиятельном течении в Республиканской партии, последовательно выступающем за экспансионистскую внешнюю политику США.

Одной из ключевых фигур этого лагеря считается сенатор Линдси Грэм, которого СМИ называют главным идеологом удара по Ирану. «Как Линдси Грэм убедил Трампа сказать “да” Ирану»: сенатор десятилетиями подталкивал США к войне с Тегераном», — писал Politico вскоре после начала конфликта. Издание отмечало: «Решение Трампа о начале войны стало очередным свидетельством того, что ястребиные голоса, которым он раньше публично сопротивлялся — и никакой не был громче, чем голос Грэма — теперь доминируют в его решениях второго срока. Для ветерана-республиканца это также был момент полного кругового завершения: десятилетиями он пытался убедить администрации предпринимать военные действия против Ирана, но успех пришел только сейчас».

По сообщениям СМИ, активную поддержку вторжению оказывали также близкие к неоконсерваторам госсекретарь Марко Рубио и директор ЦРУ Джон Рэдклифф, тогда как вице-президент Джей Ди Вэнс и директор национальной разведки Тулси Габбард выступали против.

Такое развитие событий выглядит нетипичным, учитывая, что в среде трампистов отношение к неоконсерваторам долгое время оставалось резко критическим: их воспринимали как опасных и некомпетентных политиков, втягивающих США в затяжные и дорогостоящие войны. Схожие оценки звучали и среди демократов, особенно их левого крыла, где подчеркивали ограниченность ресурсов страны для ведения крупных военных кампаний за рубежом — об этом, в частности, говорил Джо Байден в период вывода войск из Афганистана.

Еще год назад, после победы Трампа на выборах, казалось, что влияние неоконсерваторов окончательно ослабло. Однако в итоге именно они смогли получить доступ к принятию решений и убедить президента пойти на шаг, от которого в свое время отказалась администрация Джорджа Буша-младшего. В середине 2000-х, на пике американского могущества, при наличии 170 тысяч военных в Ираке и значительно более ограниченных возможностей Ирана, Белый дом все же признал вторжение чрезмерно рискованным и отказался от него.

Трамп, напротив, согласился на эскалацию. Распространено мнение, что ключевую роль сыграл Израиль, однако решение Вашингтона трудно объяснить без учета собственных стратегических расчетов. Ранее отмечалось, что конфликт с Ираном вписывается в более широкий курс на сохранение глобального доминирования США через контроль над энергетическими потоками и смещение акцента от международного права к силовым механизмам. Эта концепция во многом связана именно с неоконсервативной повесткой.

Для того чтобы склонить Трампа к такому подходу, ему, по имеющимся данным, была продемонстрирована серия операций, призванных создать впечатление быстрого и решительного успеха, включая эффектные действия против иностранных лидеров и операции Израиля против Ирана в предыдущий период. В результате у президента сформировалось убеждение, что военная кампания может завершиться быстрым разгромом Тегерана.

Однако конфликт затянулся. США постепенно вовлекаются в боевые действия, исход которых остается неопределенным, в то время как последствия уже отражаются на глобальных рынках, в том числе через рост цен на нефть, что усиливает доходы российского бюджета.

На этом фоне ответственность за происходящее все чаще связывают не только с Трампом или израильским руководством, но и с архитекторами курса внутри американской администрации — Грэмом, Рубио и Рэдклиффом.

Предполагалось, что в случае провала первоначального сценария влияние неоконсерваторов снизится, а позиции более сдержанных фигур, таких как Вэнс, усилятся. Тем не менее предпринимаются шаги, чтобы этого не произошло.

С одной стороны, представители этого лагеря стараются снизить собственную публичную активность, позволяя Трампу и министру обороны Питу Хегсету формировать основную линию комментариев. Рэдклифф практически не делает заявлений по теме, Рубио ограничивается краткими формулировками, а Грэм заметно сократил присутствие в медиа. Одновременно в американской прессе усиливается акцент на том, что именно Израиль убедил Трампа в скором «крахе режима» в Иране, тем самым смещая фокус ответственности.

С другой стороны, через близкие медиа продвигается линия на продолжение войны — с тезисами о необходимости «добить Иран» и недопустимости его победы. В этом контексте обсуждается возможность наземной операции, а также расширение конфликта за счет вовлечения региональных игроков — в том числе Саудовской Аравии, к чему публично призывал Грэм.

Логика этих действий связана с тем, что завершение войны без достижения заявленных целей, включая контроль над энергетическими ресурсами, поставит под сомнение всю стратегию военного удержания глобального лидерства США. Кроме того, неоконсерваторы традиционно связаны с оборонной промышленностью и энергетическим сектором, для которых затяжной конфликт означает рост доходов.

При этом риски для союзников США в Персидском заливе, а также косвенное усиление позиций России за счет роста нефтяных поступлений и осложнения поставок вооружений Украине, рассматриваются как вторичные эффекты, не способные перевесить экономические выгоды. Даже потенциальное падение рейтингов Трампа на фоне затяжной войны, судя по всему, не является для них определяющим фактором.

В то же время длительный конфликт с существенными потерями и нарастающими экономическими последствиями может спровоцировать серьезную внутреннюю дестабилизацию в самих США, что ограничит их способность вести внешние кампании. Однако подобный сценарий, по всей видимости, пока воспринимается как отдаленный риск, тогда как финансовые выгоды от текущей ситуации проявляются уже сейчас.