В начале 2026 года внимание к международному праву вновь обострилось после событий вокруг Венесуэлы. Захват и вывоз действующего главы государства силами США, а затем заявления о намерении судить его на американской территории моментально вызвали волну сравнений и вопросов далеко за пределами Латинской Америки.
Для многих этот эпизод стал не столько сюжетом о Венесуэле, сколько поводом заново взглянуть на устройство мирового порядка. В публичных дискуссиях все чаще звучит один и тот же вопрос: если подобные действия возможны со стороны США и не ведут к разрушению системы, то почему аналогичные шаги со стороны России рассматриваются как грубое нарушение международного права и повод для изоляции. Именно эта асимметрия — реальная или кажущаяся — и заставляет говорить не о конкретных кейсах, а о том, как сегодня на самом деле работает международное право и кто определяет границы допустимого.
Вопрос «почему Америке можно, а России нельзя» обычно задают с раздражением или горечью, предполагая, что ответ лежит в области лицемерия и двойных стандартов. Это ощущение не обманчиво, но само по себе оно мало что объясняет. Чтобы понять происходящее, нужно отказаться от привычного представления о международном праве как о нейтральной и универсальной системе правил и посмотреть на него таким, каким оно всегда было на практике — инструментом управления миром, выстроенным вокруг иерархии силы.
Международное право никогда не существовало как самостоятельная, наднациональная инстанция, способная одинаково ограничивать всех. Оно возникло как соглашение между победителями крупных войн, прежде всего Второй мировой, и с самого начала отражало баланс сил, а не абстрактную справедливость. Устав ООН, система Совбеза, право вето, архитектура международных институтов — все это не механизмы равенства, а механизмы стабилизации мира, в котором неравенство было зафиксировано и институционализировано.
Соединенные Штаты находятся в центре этой архитектуры не потому, что они всегда следуют правилам, а потому что они участвовали в их создании и на протяжении десятилетий обеспечивали функционирование всей системы — от финансовых рынков до военных альянсов. Это принципиально отличает их от государств, которые либо присоединились к системе позже, либо никогда не имели реального влияния на формирование ее норм.
Суверенитет, который принято считать краеугольным камнем международного порядка, давно утратил абсолютный характер. Еще в конце XX века стало ясно, что он может быть ограничен, переосмыслен или временно отменен, если государство объявляется источником угрозы — гуманитарной, террористической, криминальной или иной. Интервенции, спецоперации, экстерриториальные аресты и санкции стали частью обычной практики, а не исключением. Разница между допустимым и недопустимым в этих случаях определялась не буквой права, а тем, кто именно действовал и какую реакцию это вызывало у ключевых центров силы.
История дает достаточно примеров, когда США игнорировали суверенитет других государств и действовали напрямую. Захват Мануэля Норьеги в Панаме и его вывоз в США для суда — один из самых показательных случаев. Тогда тоже говорили о нарушении международного права, о недопустимости силового вмешательства, о прецеденте. Но система не рухнула, союзники не отвернулись, а международные институты ограничились риторикой. Прецедент был поглощен системой и стал частью ее истории.
Ключевым фактором здесь является не сам факт нарушения, а способность управлять последствиями. Международное право в реальном мире работает как система оценки рисков и цен, а не как абсолютный запрет. Если государство может позволить себе действие, выдержав политические, экономические и дипломатические последствия, это действие становится допустимым постфактум. Соединенные Штаты обладают уникальной возможностью контролировать такие последствия — через финансовую систему, сеть союзников, влияние на глобальную повестку и институты.
Россия оказалась в другой позиции не потому, что ее действия принципиально уникальны по своей природе, а потому что они были восприняты как вызов самой архитектуре, а не как отклонение внутри нее. Здесь важно не только то, что было сделано, но и то, как это было артикулировано. США, действуя жестко и порой грубо, всегда подчеркивают исключительность своих шагов, представляя их как вынужденную реакцию, не отменяющую саму систему правил. Россия же в последние годы все чаще говорит о несправедливости всей конструкции международного порядка, о его нелегитимности и о праве действовать вне установленных рамок.
Это различие принципиально. Нарушение правил архитектором системы и отрицание правил участником — это разные вещи. В первом случае система трещит, но сохраняется. Во втором — возникает ощущение, что ее пытаются разрушить целиком. Именно это ощущение и запускает механизмы изоляции, санкций и политического давления.
Легитимность в современном мире формируется не нормой, а коалицией. Если вокруг действия складывается критическая масса молчаливого согласия или пассивного принятия, оно перестает быть экстраординарным. Если же формируется коалиция сопротивления, действие объявляется преступлением против международного порядка. Это жесткий и неприятный вывод, но он точнее описывает реальность, чем любые ссылки на универсальные принципы.
В результате мир все отчетливее движется к модели избирательного права, где одни и те же нормы применяются по-разному в зависимости от статуса государства. Слабые обязаны соблюдать правила буквально. Средние могут рассчитывать на гибкость, если действуют осторожно. Сильные могут позволить себе нарушения, если готовы заплатить цену и контролировать последствия.
Самая тревожная часть этой картины заключается не в противостоянии США и России, а в положении всех остальных. Для большинства государств международное право больше не является гарантией защиты. Оно остается языком, риторикой, рамкой для аргументов, но не щитом. Реальной защитой становится место в иерархии, плотность союзов и способность вписываться в баланс сил.
Вопрос «почему одним можно, а другим нельзя» в итоге оказывается не вопросом морали и не вопросом формальной законности. Это вопрос структуры мира, в котором право обслуживает силу, а не ограничивает ее. Америке можно не потому, что она всегда права, а потому что она по-прежнему остается одним из центров допустимости. России нельзя не потому, что она единственная нарушает правила, а потому что она оспаривает саму систему, не обладая ресурсом переписать ее на своих условиях.
И именно это, а не лицемерие или двойные стандарты, является главным объяснением происходящего.