«Можно ожидать, что Россия будет стремиться вернуть то, чем владела прежде»

Председатель Военного комитета НАТО, итальянский адмирал Джузеппе Каво Драгоне в интервью на этой неделе заявил, что Россия — угроза номер один, и что от нее «можно ожидать стремления вернуть то, чем она владела прежде, — период до распада СССР». На уточнение, имеются ли в виду страны Балтии, он сказал: «не только они».

Журналист напомнил адмиралу, что официальные лица всех трех балтийских государств недавно говорили об отсутствии непосредственной угрозы «здесь и сейчас». «Я думаю, именно они лучше всех чувствуют ситуацию, — ответил Драгоне. — Поэтому я им доверяю».

Президент Финляндии Александер Стубб в эти же дни ссылался на другие цифры. По его словам, за последние четыре месяца Украина убивает или ранит от 30 до 35 тысяч российских солдат ежемесячно, 95 процентов поражений — работа дронов, соотношение потерь — один украинский к пяти российским. Стубб сделал из этого вывод: «прилив повернул», и теперь Украина нужна Европе больше, чем Европа Украине.

Двумя неделями ранее премьер Польши Дональд Туск говорил о возможной российской атаке на одну из стран НАТО в перспективе «месяцев, а не лет». Эммануэль Макрон в Афинах описывал статью 42.7 договора о ЕС как обязательство взаимной обороны, не оставляющее места для двусмысленности. Совет ЕС утвердил кредит Украине на 90 миллиардов евро на 2026 — 2027 годы.

Каждое из этих заявлений сделано отдельно, в разных столицах, для разных аудиторий. Сложить их в одну картину войны не получается.

Если правда, что Россия теряет 30–35 тысяч человек ежемесячно, что почти все эти потери приносят украинские дроны и что прилив повернул, тогда неясно, какими ресурсами эта же Россия в ближайшие месяцы пойдет на одну из стран НАТО. Армия, ежедневно теряющая по тысяче человек на украинском фронте, не имеет свободного контингента для второй кампании. Промышленность, исчерпывающая советские склады бронетехники для текущей войны, не сможет одновременно вооружить группировку для нового вторжения.

Если же Россия действительно готовится восстанавливать границы СССР — то есть планирует операции против стран Балтии и не только против них, — тогда тезис о повороте прилива не выдерживает. Государство, способное в обозримом будущем атаковать сразу несколько стран НАТО, не описывают как государство, проигрывающее текущую войну.

Это не два угла зрения на одну реальность, а две разные реальности, на которые европейские руководители ссылаются параллельно. Каждая из них приводится в обоснование одних и тех же решений — продолжать финансирование Украины, наращивать оборонные бюджеты, ускорять европейскую военную интеграцию.

В реплике Драгоне про балтийские страны есть содержательный сюжет, который остался незамеченным.

Журналист поставил перед адмиралом простой факт: правительства Эстонии, Латвии и Литвы — то есть тех самых стран, которые в логике Драгоне должны быть первыми мишенями, — недавно заявили, что прямой угрозы «здесь и сейчас» они не ощущают.

Адмирал ответил, что доверяет именно им, потому что они «лучше всех чувствуют ситуацию». Но ровно эти страны и говорят, что прямой угрозы не видят. Председатель Военного комитета НАТО сослался на оценку, противоречащую тому заявлению, которое он сделал минутой раньше.

Возможно, это просто неудачная формулировка. Возможно — нет. В пользу второй версии говорит структурный факт: те, кто географически ближе всех к российской армии, описывают ситуацию спокойнее, чем военное руководство НАТО в Брюсселе. Балтийская риторика конкретнее, прагматичнее, без апелляций к границам СССР.

Если Туск прав и до возможной российской атаки остаются месяцы, ожидаемый ответ европейских правительств выглядел бы определенным образом. Чрезвычайные мобилизационные программы. Пересмотр гражданских бюджетов в пользу обороны. Возврат армий к военной готовности в течение недель, а не лет. Принудительное ускорение промышленных контрактов. Повышенная готовность на восточных границах ЕС.

Что Европа делает в реальности. Германский фонд Sondervermögen на 100 миллиардов евро принят еще в 2022 году и расходуется на горизонте до 2027 года. Программа ReArm Europe объемом до 800 миллиардов евро рассчитана на четырехлетний цикл. Польша держит оборонные расходы выше четырех процентов ВВП — устойчивое состояние, а не аварийная мера. Закон о реформе бундесвера, Wehrdienstmodernisierungsgesetz, вступит в силу только в январе 2026 года. Кредит Украине на 90 миллиардов евро — это деньги на 2026 и 2027 годы.

Все это реальные действия, и игнорировать их было бы нечестно. Но их календарь — мирный, индустриальный, бюрократический. Государство, всерьез ждущее вторжения через несколько месяцев, не строит оборонную промышленность на горизонте 2030 года и не принимает закон о новой системе призыва, который вступит в силу через год. Оно объявляет чрезвычайное положение, мобилизует резервы, перенаправляет гражданскую экономику.

В Европе ничего из этого не происходит. Разрыв между скоростью риторики и скоростью практических действий остается без объяснения.

Объяснение у европейских лидеров есть, и они его проговаривают — правда, в других контекстах.

Кайя Каллас в апреле говорила, что Россия не должна думать, будто сможет «пересидеть» Украину. Урсула фон дер Ляйен описала кредит на 90 миллиардов евро как «удвоение поддержки украинского народа» в ответ на удвоение российской агрессии. В этой рамке Украина — не внешний получатель помощи, а первая линия европейской обороны. Ее армия удерживает Россию там, где европейские армии воевать не готовы и не собираются.

Из этой посылки следует вполне рациональный приоритет в краткосрочной перспективе. Не построить за несколько месяцев новую регулярную армию у себя дома, а удержать финансирование украинской армии и обеспечить ее боеспособность как можно дольше. Каждый евро, отправленный в Киев, дает больше обороны на единицу затрат, чем евро, вложенный в собственный призыв или собственное производство. Украинская армия уже воюет. Европейская — нет.

У этой логики есть политическая цена. Кредиты на десятки миллиардов, продление военных программ, сокращение части социальных обязательств — все это требует постоянного обоснования перед избирателем.

Российской угрозы для Европы это не отменяет. Дроны над польской территорией. Диверсионные операции в Германии, Чехии и странах Балтии. Поджоги логистических объектов, которые европейские контрразведки связывают с Москвой. Кибератаки на государственную и частную инфраструктуру. Все это происходит, все это документировано. Россия действует против Европы низкоинтенсивными средствами, и эта реальность никуда не исчезает.

Но между низкоинтенсивным сигналом и высокоинтенсивной риторикой возникает разрыв. Дроны и диверсии — это уровень угрозы, требующий контрразведки, защиты инфраструктуры, системной реакции на гибридные операции. Это не уровень угрозы, требующий разговоров о месяцах до большой войны или о восстановлении границ СССР. Возникает естественный вопрос, по какой шкале калибруется эта риторика — по интенсивности российских действий или по политическим задачам, которые ей нужно решить.

Если бы заявления Туска, Драгоне и Стубба были аналитической реакцией на ситуацию на фронте, они согласовывались бы между собой и с темпом практических решений европейских правительств. Этого нет.

Зато есть другое. Эти заявления звучат тогда, когда нужно одобрить новый кредит, удержать поддержку правящих партий, обосновать новый пакет оборонных расходов или объяснить, почему Украине открывают доступ к институтам ЕС без права голоса. «Прилив, повернувший» по Стуббу, и «границы СССР» по Драгоне — две разные тональности для двух разных аудиторий.

Первая адресована избирателю, который должен поверить, что вложения окупаются. Вторая — избирателю, который должен поверить, что вкладывать необходимо.

Главный практический вопрос остается без ответа. Если председатель Военного комитета НАТО считает, что Россия готовится восстанавливать границы СССР, а премьер Польши говорит о месяцах до возможной атаки, что именно европейские правительства делают, чтобы это предотвратить? Не «что обещают сделать к 2030 году», а что делается прямо сейчас, в этом квартале.

Если ответ — «продолжаем поддерживать Украину», то речь идет не о подготовке к будущей войне с Россией, а о финансировании уже идущей. И тогда понятно, почему градус заявлений об угрозе растет в те недели, когда нужно одобрить очередные транши, а не в те, когда меняется ситуация на фронте.