Европейские столицы все настойчивее говорят о необходимости прямого диалога с Владимиром Путиным — и почти никто из участников этого разговора не ждет от него быстрого результата. По данным Financial Times и Politico, в ЕС обсуждают назначение специального представителя для контактов с Москвой, а главы внешнеполитических ведомств намерены вернуться к теме на встрече на Кипре. Среди кандидатов называют экс-канцлера Германии Ангелу Меркель, бывшего премьера Италии Марио Драги и президента Финляндии Александра Стубба.
Но смысл этих инициатив, как считают многие аналитики, не столько в переговорах, сколько в попытке Европы доказать собственную субъектность после того, как Вашингтон фактически поставил свой переговорный процесс на паузу.
Ниже — о том, почему быстрого результата ждать не стоит, какое узкое окно возможностей все же приоткрывается и что остается главным препятствием.
Логика «показать, что без Европы вопрос войны решаться не будет» объясняет, почему сам по себе диалог не вызывает возражений у Владимира Зеленского. Украинский президент регулярно подчеркивает, что Европа должна участвовать в любых переговорах, рассчитывая, что ЕС будет придерживаться согласованных с Киевом позиций.
Перспективы такого диалога эксперты при этом оценивают скептически. Если администрации Дональда Трампа не удалось найти формулу, способную сблизить позиции Москвы и Киева, то европейские посредники вряд ли окажутся в более выгодном положении — особенно на фоне резкого роста взаимной враждебности.
В Европе продолжают звучать заявления о необходимости усиливать санкции и наращивать поддержку Украины. В Москве, в свою очередь, обвиняют европейские страны в содействии ударам по российской территории, поставках комплектующих для украинских беспилотников и предоставлении воздушного пространства для их полетов. Российские чиновники и пропагандисты все чаще угрожают ударами по объектам военной промышленности в странах ЕС.
Поэтому наиболее распространенной остается версия, что возможные переговоры быстро зайдут в тупик. Европейские представители подтвердят уже известную позицию Киева, Москва вновь озвучит прежние требования, включая вывод украинских войск из Донбасса, после чего стороны обвинят друг друга в отсутствии серьезного подхода.
И все же часть аналитиков считает, что изменения мировой политической ситуации создают ограниченное окно возможностей для более серьезного разговора.
Еще 20 – 25 лет назад отношения Европы и России строились прежде всего вокруг торговли и экономической интеграции. В начале 2000-х активно обсуждалась идея «Европы от Лиссабона до Камчатки», а Москва и крупнейшие европейские столицы нередко занимали схожие позиции по международным вопросам — как во время войны в Ираке в 2003 году. Сторонники этой версии полагают, что именно США воспринимали такое сближение как угрозу своим интересам и превратили вопрос геополитической ориентации Украины в инструмент разрушения российско-европейских отношений. Критики возражают, что разрыв был вызван прежде всего расширением НАТО и действиями самой России, а не американским замыслом.
Как бы то ни было, война в Украине привела к резкому разрыву между Москвой и ЕС. Европа сократила зависимость от российских энергоносителей, усилила военную координацию с США и фактически встроилась в американскую систему безопасности.
Приход Трампа в Белый дом в 2025 году изменил многие прежние ориентиры. С одной стороны, Вашингтон дал понять, что больше не заинтересован в продолжении войны и выступает за ее скорейшее завершение. С другой — Трамп резко ужесточил риторику в адрес ЕС, требуя увеличения военных расходов, изменения внутренней политики и большего подчинения американским интересам. В Европе это породило опасение оказаться в положении одновременного противостояния и с Россией, и с США.
На этом фоне в европейских элитах распространилась идея, что затягивание войны якобы дает Европе время подготовиться к возможному конфликту с Россией. Критики такого подхода считают, что именно продолжение войны и увеличивает риск прямого столкновения.
Главным практическим аргументом в пользу разрядки стала война вокруг Ирана и Ормузского пролива. Рост цен на энергоносители усилил давление на европейскую экономику, которая и без того сталкивается со снижением конкурентоспособности и ростом оборонных расходов, и подогрел настроения в пользу постепенного восстановления отношений с Москвой ради стабилизации поставок. Параллельно размываются прежние морально-политические ограничения — в Европе все чаще спрашивают, насколько последовательно изолировать Россию, поддерживая при этом отношения с Саудовской Аравией, Турцией или новыми властями Сирии, когда и сами США демонстрируют готовность действовать вне рамок международного права.
В самой России тоже накапливаются факторы, потенциально подталкивающие Кремль к поиску выхода. Боевые действия все больше приобретают позиционный характер, экономика испытывает давление из-за дальнобойных ударов Украины, а дальнейшая эскалация — новая мобилизация, удары по Европе или применение ядерного оружия — несет высокие риски и для самой российской власти.
Если переговоры все же начнутся, Москва, вероятно, будет добиваться присоединения ЕС к условиям так называемых «анкориджских договоренностей» — компромиссных контуров, согласованных Путиным и Трампом на Аляске в августе 2025 года, которые предполагают снятие санкций, признание российского контроля над оккупированными территориями и давление на Киев по вопросу территориальных уступок. В качестве более мягкого варианта Европа могла бы предложить прекращение войны по линии фронта с предоставлением Украине определенных гарантий безопасности, однако готовность сторон к такому сценарию остается крайне неопределенной.
И здесь проявляется то, что делает любой устойчивый компромисс почти недостижимым, — взаимное восприятие России и Европы как долгосрочных противников. В ЕС широко распространено мнение, что Россия представляет экзистенциальную угрозу европейской безопасности. В российской политической среде, напротив, популярна идея, что любая сильная и единая Европа исторически враждебна Москве.
Пока эти базовые установки сохраняются, разговоры о специальном представителе и формате диалога остаются упражнением в политической субъектности — а не дорогой к миру.