В течение нескольких недель мы говорили с жителями Берлина — выходцами из России и Украины, переехавшими в Германию задолго до 2022 года. Это люди, которые выбрали страну как пространство дистанции от войны и милитаристского языка, но сегодня все чаще ощущают, что эта дистанция исчезает. В их разговорах — тревога перед нарастающей нормализацией войны, ощущение общественного давления и чувство меньшинства, в котором оказываются те, кто продолжает ставить человеческую жизнь выше любых политических и исторических конструкций.
«Я давно живу в Германии. Мне уже сложно говорить за Россию, поэтому я говорю за Германию», — говорит риелтор из Санкт-Петербурга Илья в начале разговора, словно заранее обозначая границы дозволенного. Полномасштабное вторжение России в Украину стало для него шоком. Понадобились месяцы и антидепрессанты, чтобы хоть как-то от этого отойти. Но теперь, объясняет он, пугает другое — то, как все чаще немецкие политики говорят о большой войне и как быстро этот язык становится привычным.
Илья перечисляет почти машинально. Министр обороны Борис Писториус еще недавно называл 2029 год возможной точкой прямого столкновения с Россией. Затем в публичных заявлениях появился 2028-й, а теперь — 2026-й. Фраза про «последнее мирное лето» — 2025 год — разошлась по новостным выпускам и ток-шоу. Ее повторяют в радиоэфирах, обсуждают на работе, цитируют в социальных сетях, словно речь идет не о войне в Европе, а о неблагоприятном экономическом прогнозе.
Постепенно, говорит Илья, возникает ощущение, что государство не столько готовится к гипотетическому сценарию, сколько приучает общество к мысли о его неизбежности. Германия все больше напоминает Россию перед 2014 годом (когда произошла аннексия Крыма и вторжение на Донбасс — редакция) — не по устройству политической системы, а по логике подготовки общества. Службу в армии делают привлекательной для молодежи, реклама Бундесвера появляется на автобусных остановках и в метро, разговоры о возвращении воинского призыва подаются как рациональный и почти технический шаг. Телевизионные дискуссии заполнены разговорами о защите свободы и демократии, но почти не касаются цены, которую за это придется заплатить.
Берлин долго оставался городом дистанции от войны. Здесь живут десятки тысяч людей, уехавших из России и Украины задолго до 2022 года — тех, кто выбирал Германию именно как пространство отказа от милитаристского языка. Теперь эта дистанция почти исчезла.
«Полная отдача — ради мира».
Рекламный плакат Бундесвера.
wsws.org
В Нойкельне на трамвайной остановке висит плакат Бундесвера: молодой человек в форме, уверенный взгляд, слоган о выборе будущего. В университетских рассылках появляются приглашения на карьерные мероприятия с участием армии. Возвращение призыва обсуждают не как политический поворот, а как вопрос сроков и организации.
Илья рассказывает, что разговоры с коллегами стали заметно сложнее. Любая попытка усомниться в происходящем быстро упирается в формулу о «правильной стороне истории». Идея мира все чаще воспринимается как нечто наивное или даже подозрительное. Особенно болезненной для него оказывается реакция на школьников, которые выходят на улицы с протестами против призыва в армию. Вместо сочувствия — насмешки. В комментариях и рабочих чатах звучит мысль, что молодежь просто не понимает, в каком мире живет.
Андрей, программист из Украины, переехавший в Берлин в 2015 году, формулирует это иначе. Его пугает не столько сама перспектива войны, сколько скорость, с которой общество принимает ее как норму. «Я не слышу агрессивных лозунгов, — говорит он. — Но я узнаю интонации. Если ты сомневаешься, значит ты слабый. Или просто не готов взять на себя ответственность».
Ольга, переехавшая из Украины в Германию в 2018 году, признается, что ей становится все сложнее говорить о мире вслух. По ее словам, любая попытка сформулировать эту мысль вызывает напряжение. «От меня будто ожидают только одного — полного согласия с тем, что война должна идти до победы. А когда я говорю, что просто хочу, чтобы люди перестали умирать, разговор сразу становится неловким», — говорит она.
Немецкие коллеги, замечает Ольга, как правило, не спорят напрямую. Разговор уходит в абстракцию — ценности, историческую ответственность, необходимость не повторять ошибок прошлого. Но конкретный вопрос о том, сколько жизней допустимо потерять ради этих принципов, почти никогда не обсуждается.
На этом фоне собственные надежды Ильи, по его словам, звучат почти неприлично. Он говорит, что сегодня они во многом связаны с Дональдом Трампом — с надеждой на то, что тот будет продавливать мир, оказывая давление и на Путина, и на Украину, не оглядываясь на европейских политиков. Речь, подчеркивает Илья, не идет о симпатии или доверии. Скорее — о желании увидеть хоть какую-то силу, способную разорвать текущую инерцию.
Ощущение меньшинства — пожалуй, единственное, в чем неожиданно совпадают почти все, с кем нам довелось говорить в Берлине. Речь не идет о политической позиции или поддержке конкретных лидеров. Речь идет о простой и все менее проговариваемой мысли: человеческая жизнь все чаще оказывается вторичной по отношению к идеям, за которые предлагается бороться.
Если ставить человеческую жизнь выше любых идей, почти всегда оказываешься в меньшинстве. И сегодня именно это меньшинство выглядит наиболее уязвимым — не потому, что оно радикально или громко, а потому, что у него почти не остается языка, на котором можно говорить вслух.